Анатолий РАВИКОВИЧ: Человек и джентльмен. Беседовала Елена Боброва

Санкт-Петербургский Курьер № 10, 10 - 16 марта 2005 года

В Белом зале театра Комедии им. Акимова 20 марта состоится творческая встреча с Анатолием РАВИКОВИЧ «Человек и джентльмен». Что и послужило «формальным поводом» для нашего разговора с артистом.

- Пару лет назад в театре восстановили так называемый Белый зал, вернули его к тому варианту, который был еще при купце Елисееве. Когда снесли забитые комнатушки, понастроенные в пространстве Белого зала, обнаружили удивительное по пропорциям, по гармонии помещение и решили: пусть здесь будет Малая сцена, на которой со своими «малыми формами» будут выступать артисты нашего театра, в том числе и я…
- И что такое у вас «малые формы»?
- Вот тут-то проблема. Дело в том, что я - не концертирующий артист, я не читаю стихи или прозу, как это замечательно делают Юрский, Филиппенко. Мне нечем похвастаться, честно говоря. Я могу предложить только какие-то свои воспоминания, рассказы о театре, всякие забавные или, наоборот, печальные истории, какие-нибудь устные рассказы, придуманные мною… Ну, и наконец, со своими коллегами по театру сыграю большую сцену из спектакля по пьесе Эдуардо де Филиппо «Человек и джентльмен», который я - страшно представить - в течение 20 лет играл в театре Ленсовета.
- Почему именно этот спектакль?
- Во-первых, потому, что это пьеса об актерах. И поскольку Эдуардо де Филиппо был не только драматургом, но и режиссером и артистом, он прекрасно знал весь этот мир театрального закулисья, который абсолютно одинаков во всех театрах мира: итальянском, норвежском, русском. И мне показалось, что если я буду рассказывать о моей…
- «Жизни в искусстве»?
- Не так пафосно - о прожитой уже практически жизни в театре, то именно этот спектакль и будет ее символизировать. Плюс к этому, сцена очень смешная. Вот сколько раз мы ее играли, столько раз мы сами и веселились.
- Ностальгия?
- Нет. Не люблю ностальгировать по прошлому, это опасное чувство…
- Почему?
- Потому что это подмена реальности. Я же предпочитаю жить сегодняшним днем…
- Раз у вас будет во многом «вечер воспоминаний», может быть «порепетируем». С чего обычно начинают воспоминания? С детства? Тем более, что оно у вас пришлось на войну. Или вы не любите об этом вспоминать?
- Да нет, просто и вспоминать-то нечего. Может быть, я произвожу впечатление, что я 150-летний старик, на самом деле мне гораздо меньше. И когда началась война, мне не было и пяти лет. Что-то помнится, но так... Первую бомбежку помню…
Когда началась война, я с мамой и двумя сестрами жил у бабушки в городе Глухове на Украине. Папа оставался тем летом в Ленинграде. И так он всю блокаду проработал здесь. А мы мотались в эвакуации.
И вот - моя мама, моя старшая сестра (ей тогда было лет 14), я пятилетний и моя младшая двухлетняя сестра, мамины бабушка и дедушка, очень пожилые люди, и моя беременная тетка - вот таким караваном-сараем мы бежали от немцев практически через всю Украину. Бежали мы не одни, был целый обоз беженцев. Помню, был август месяц, цвели подсолнухи, вокруг изумительно красивые поля. И вдруг над толпой пролетает немецкий разведчик, а потом самолет, который пролетая на очень низкой высоте, из пулемета расстреливал людей. И когда он попадал в волов - они тащили повозки, - и не убивал их сразу, раненые животные сходили от боли с ума, и начинали крушить все, что попадалось им на пути. Тогда больше погибло людей от давки, чем от пуль…
Но мне было очень любопытно - я выглядывал из какого-то чахлого кустика, - и высматривал этот самолет. И вы знаете, я видел очки, шлем летчика, его совершенно невозмутимое - что ж, он делал свою работу, - лицо, а он свешивался и рассматривал нас…
Но самое страшное мое воспоминание о войне - посадка в поезд в городе Белая Церковь, на Украине. Немцы подступали уже вплотную, и этот эшелон, отправляющийся дальше на восток, был последним. И вот эту посадку я запомнил на всю жизнь. Была ночь, подали состав, и разъяренная, совершенно обезумевшая толпа бросилась к вагонам, какие-то люди стреляли в воздух, чтобы остановить толпу, но это было совершенно невозможно. Нас детей и беременную тетку - она орала как сумасшедшая, - закинули в вагон через окно, а сама она не успела на этот поезд. К счастью, ей удалось уехать товарняком…
Я был так раздавлен этим ужасом, что до сих пор на железнодорожных станциях когда слышу гудок паровоза, внутри меня поднимается чувство необъяснимой тоски и тревоги…
- Синдром боязни толпы после детства не одолевал? На демонстрации вас гоняли?
- Нет, толпы я не боялся. А на демонстрации нас гоняли, когда был в институте. Но там я себя чувствовал, как рыба в воде. Дело в том, что я был воспитан в очень лояльной к советской власти семье.
Отец мой был фанатичным коммунистом, да и мама тоже, правда, она была из комсомольских работников. Они приехали из глухой провинции, у них было голодное детство. И они искренне любили советскую власть за то, что она им дала. А дала она им все. Отец смог получить высшее образование, занять руководящую должность, чего до революции он вряд ли смог достичь.
Так что отец искренне верил во все идеалы коммунизма. В тайне хранил фотографии своих друзей, которых уничтожили в 37-м. С одной стороны, он боялся, что обнаружат его знакомство с ними, а с другой стороны, это были дорогие его сердцу воспоминания - эти коллективные фотографии, где он со своими сослуживцами из войск ЧОНа (части особого назначения). И он очень наивно думал, что если зальет чернилами лица этих «врагов народа», то ему ничего не будет. Его непоколебимая до того вера в революцию, в новую справедливую жизнь была развеяна в середине войны…
- Что случилось?
- Разочарование наступило, когда он в блокаду увидел, что на черном рынке люди за буханку хлеба отдавали коллекции книг, которые собирались до этого их предками лет сто. Буханку хлеба стоил беккеровский рояль. Когда он увидел, что за какое-нибудь антикварное бюро XVII века можно было откупиться от армии, от голода, от смерти… Вся наша коммунальная квартира вымерла. Отцу повезло, он был инженером кожевенной фабрики, выпускающей сбрую для артиллерийских лошадей. И его спасло то, что кожи, которые к ним поступали, сперва надо было отваривать. Но все равно, у него выпали все зубы, была цинга последней степени… А главное - он утратил веру в свои идеалы. О чем он, правда, нам никогда не рассказывал до 56-го года.
- О крушении идеалов он не рассказывал, а об этой темной стороне войны? Или вы воспитывались на «Подвиге разведчика»?
- Нет, из рассказов моих родных, знакомых родителей, война никогда не представлялась мне героико-романтической. Да я и сам помню: когда мы бежали по перрону в Белой Церкви, спеша на посадку, рядом с нами появился какой-то молодой солдат и предложил моей матери помочь донести мешок. Небольшой мешок, в котором мать хранила запас хлеба на всю семью - это было единственное наше состояние. И какое-то время он бежал вместе с нами, а потом растворился в толпе…
Я что хочу сказать - война, конечно же, помимо прямых жертв, страшна тем, что провоцирует человека на вседозволенность, на жестокость.
Почему говорят, что многие наши солдаты, возвращающиеся из горячих точек, становятся преступниками. Именно по этой причине - взятое в руки оружие, даже ради правого дела, будит в человеке самые низменные чувства…
- Значит, вы не понимаете и «безобидных» охотников?
- Нет, не понимаю. Знаете, я люблю книги, телевизионные передачи про животных, к примеру, «Планету о животных» на НТВ+. И когда смотрю на львов, которые охотятся на зебр, я все время думаю, как же несправедливо устроен мир. С одной стороны, жалко львят, а с другой - безумно жаль беззащитных ланей, антилоп. И вот в этом мире, и так достаточно жестоком, только человека с его ружьем и не хватает. И ради чего? Ради адреналина? И потом, охота несправедлива. Что это - пять егерей гоняют на охотника с ружьем кабана, предварительно подкормив его, а потом содрать с него шкуру и гордиться этим? Нет, я этого не понимаю. Я, скорее, пойму корриду испанскую - там все-таки есть какое-то равенство.
Я помню, как-то с семьей жил в деревне. Соседка принесла курицу, и попросила меня отрубить ей башку. Я хотел сказать, что не умею, а потом мне стало стыдно, как всегда, своей беспомощности и я согласился.
- И какова была цена вашего согласия?
- Я конечно, голову курице отрубил. Но потом неделю мучался. Все время представлял себе эту шею, с которой слетела голова, как курица задергалась - я тут же отбросил ее, - и она поскакала, махая крыльями. Ужасно. Такое унижение я испытал...
- Вы как-то в интервью сказали, что вы любите роли, в которых обычный человек, борясь со своей робостью, нерешительностью, совершает поступок, превозмогая себя. Я понимаю, что случай с курицей – не лучший в этом смысле пример. А совершали ли вы в своей жизни Поступки, так сказать, с большой буквы?
- Такой поступок я за всю свою жизнь совершил, пожалуй, дважды. Так-то я человек тихий. В первый раз это было в 53-м году, когда вовсю гремело дело врачей. И вот как-то меня около дома окружили человек 5-6 моих приятелей, и спрашивают: «Ты – еврей?». Я сказал: «Да», хотя мог сказать «нет». Тем более, что родители мои были интернационалистами, национальные вопросы вообще никогда не обсуждались, по-еврейски дома никто не говорил, религиозные праздники не отмечал. Но мне казалось, что если я скажу это «нет», я что-то такое предам, сам не знаю что. И они мне говорят: «Ну, все готовься…» И это ребята, с которыми я на самокатах катался, в футбол играл... А один мальчишка, я видел, ему было очень неловко, он меня спросил, давая мне хоть какую-то возможность «вывернуться» из этой ситуации: «Ну, мать-то у тебя русская»?» А мама у меня, действительно, не была похожа на еврейку – курносая, светловолосая, с серыми глазами, с украинским говором. Но и тут я сказал: «Нет, и мать еврейка». Вот это, я считаю, был первый мой Поступок…
- Вы сказали, что в вашей жизни было два таких поступка…
- Второй раз я совершил Поступок, когда влюбился в Иру Мазуркевич, и ушел из семьи. На это мне решиться было очень тяжело. Во-первых, я очень любил дочку. А во-вторых, я наносил такой удар своей жене, которая были ни в чем не виновата. И, в-третьих, я ломал всю свою уже налаженную жизнь – к тому времени я был заслуженным артистом, наконец, после долгих лет мыканий получил квартиру. В-четвертых, из-за разницы в возрасте у нас с Ирой, почти никто из моих знакомых не верил, что наша связь будет долгой. Все же я бросился в эту бездну. И что? – вот уже почти тридцать лет вместе…

Новости
Репертуар
Спектакли
Труппа
История
Пресса
Контакты
Друзья
Гостевая

Магистральные щиты на большой черкизовской улице all-billboards.ru.


© СПб академический ТЕАТР КОМЕДИИ им. Н.П.Акимова, 2003. Все права защищены.
 
Дизайн Анны Полонской